— По какому принципу отбирали работы для выставки?
— Ощущаю негласную цензуру. Напишу что-то, а мне скажут: «Это вранье!» Многое нельзя изображать… Мы могли бы показать намного больше, но в итоге отобрали более декоративные работы. Сейчас процветает век абстракции: кубики, квадратики — пожалуйста, в любых плоскостях. Брызгать на холст, упасть, поваляться на нем, пробить его головой — это шикарно! Но выражать свои чувства чисто визуально, реалистически, да еще и с юмором, с подоплекой, — нет, все очень строго стало.
— Какие картины вышли в свет впервые?
— Целый цикл цветных радостных работ. Я ездил по Волге и много писал в поволжских городах — Плесе и других. Много новых работ, но опять же не все могу показать…
— Очевидная причина объединиться в выставку с отцом — ваши юбилеи. Вы ведь художник в третьем поколении…
— Дед был литейщик, занимался художественным литьем — разные статуэтки делал, фигуры рельефные. Как и дед, отец тяготел к скульптуре, поэтому у него много деревянных фигурок. Но позже он понял, что живописью ему заниматься приятнее: она намного камернее и интереснее.
— А каков неочевидный повод для выставки? Это размышление о чем?
— Все-таки мы семья!.. А вообще, объединить нас с отцом решила куратор выставки, хотя мы и очень разные. Говорят, что я вышел из него, но это полная чушь! Я самобытный, самородок, потому что придумал эти пиктограммы о правах человека, и я очень далек от него. Отец тоже был левак в советское время: красным цветом небо написать и желтым — землю было на грани преступления, и он не вписывался в рамки нашей традиционной школы Сурикова — Репина, чем вызывал гнев и крики. Когда академисты видели работы отца, их бил холодный пот, они говорили, что это ненормально, нелепо, что такими красками работать нельзя… Я ставлю вопрос углом, высмеиваю Запад, пишу о нашей действительности, что происходит с человеческой психологией, с нашими душами, и зачастую пиктограммы достигают такой остроты, что тоже вызывают раздражение. Мои пиктограммы — это шифры будущим поколениям, которые читаются по-разному, некоторые раскрываются через 15–20 лет, а некоторым еще только предстоит раскрыться.
— Получается, что выставка не о преемственности?
— Совсем нет, она у нас минимальна. Я объединяться с отцом не очень хотел, потому что люди начинают что-то у нас искать общее, а преемственности у нас почти и нет. Я как с другой планеты — Чебаркульский метеорит, пришелец. Говорят, цвет у нас один — ну так цвета у всех картин одинаковые, это не делает художников последователями друг друга. Цвета придуманы Богом: желтый, синий, голубой… Это не преемственность. Отец лиричен по натуре, ближе к городкам, к деревням, а я — про другое.
— Есть ли среди работ отца особо дорогие вашему сердцу?
— Все по-своему дороги. Он мне привил вкус — не отрицаю этого. Я с детства знал, кто такие Шагал, Малевич, Кандинский, и понимал, что Репин, Суриков — хорошие художники, но это не мое направление. Я с молодости экспериментировал с цветом и формой — вот это отец мне дал. И самое главное, что мы оба пишем это для себя. Потому нам все работы дороги. У меня заказов вообще нет — так и отец писал для души, по видению, воображением. Потом все эти работы долго стояли у стены и смотрели своей душой в стенку. Но работы живут, когда они выходят в свет, на выставки. Тогда они резонируют с человеческой душой, с взглядом, разговаривают с публикой, кого-то могут раздражать, а кого-то веселить, а еще огорчать, заставлять думать, — вот тогда работы живут. Они, как иконы, начинают набирать людскую силу, становятся намоленными — вот это и есть самое интересное. А еще на выставке хорошо видно, как ты развиваешься. Но все же самое главное — это общение картин с людьми. Кто-то злится, а кто-то вдруг понимает, что ты прав. Вот что такое искусство, а не кошмар.
— А что есть не искусство, а кошмар?
— Как-то в музее в Цюрихе передо мной девушка каталась по ковру туда-сюда. Спрашиваю: «А чего она катается?» И мне: «Тихо! Тихо! Нельзя! Не говорите!» А она катается из угла в угол… Оказалось, стипендиатка, учится в Швейцарии на наши бюджетные государственные деньги, со стипендией в 5–6 тысяч долларов, — приехала «кататься». Ну катайся на улице, на вокзале, а их тянет к большому искусству! Понимаете?..
— Это художница такая?
— Концептуальное искусство! Один залез на памятник, другой покакал под Ван Гогом… Какое же это искусство? Это хамство! А их в музей тянет, им надо раздвинуть классиков и туда залезть, поставить свою инсталляцию… Один там чертит что-то — и говорит, что он рядом с Татлиным. Да какой ты художник?! Да, был Татлин, а ты тут при чем? Что ты понимаешь? Сделай что-то свое, покажи свое видение, создай свой театр!
Мы создаем свой театр, наполняем его своими артистами и заставляем людей в него верить. Художник, как фокусник, должен завлечь, найти своих почитателей, убедить их, заставить влюбиться в свою сцену и действие на ней — вот это художник настоящий. Чем он интересен, тем он и гениален, вот тогда он имеет свое лицо. У меня оно есть, потому что все знают, что Игорь Новиков — это пиктограммы. И я не кичусь этим.
— Зацеплюсь за слово «театр» — это ваша метафора к вашему творчеству, вы часто ее применяете к своим работам. Но все же театр — это вымысел, и такое слово немного сбивает с толку, ведь думаешь, что перед тобой что-то ненастоящее. Однако едва присмотришься — рыдать хочется: на картинах изображена правда!
— Не все могут это понять, что работы многоуровневые…
— Не страшно говорить о том, что болит? Для этого нужна смелость.
— Ну… Вы же пишете об этом в газетах? Меня как-то посол России (Новиков долгое время жил в Швейцарии. — М.Б.) вызвал и спросил: зачем я пишу о плохом? Но я не считаю, что все это — «плохое». Как Маяковский словом и своими плакатами искоренял плохое, так и я. Я патриот и хочу, чтобы наша страна пришла к великому. Надо обезоруживать врагов, подсвечивать наши минусы, преодолевать их и идти к плюсам. Люди искусства призваны создавать культуру нации. Мы ведь когда приезжаем куда-то, сразу бежим в музей, чтобы узнать именно историю другой нации, другой страны, — и художники, писатели, поэты должны эту историю создавать и показывать наше время в больших картинах, в маленьких, говорить с полотен о том, какие мы — как нация, народ — интересные.
— А почему о наших плюсах не пишете?
— Пишу! Есть работа «Косари», есть просто пейзажи — тот же Плес, есть и кот, и абстрактные работы с моими человечками, но более декоративные, — они там думают, летают… Кстати, мой любимый цвет — красный, цвет Христа, цвет чистоты. Почему Красная площадь? Это цвет нашей нации, цвет великий, цвет победителей. Но «плохое» больше трогает — увы, мы живем в такое время. Вот если бы я жил в эпоху Возрождения, когда все наслаждались жизнью, и все было шикарно, может, я бы и совсем другие картины писал.
— Но тогда бы не было ваших пиктограмм!!!
— Я бы что-нибудь другое придумал.
— Простите за, может, глупый вопрос, но вы как нонконформист и ваш отец против чего конкретно выступали и выступаете?
— Многие говорят, что мы протестуем, но мы всего лишь описываем среду, в которой живем. Извините, но она такая сейчас сложная. Многие люди не хотят этого видеть, но как иначе, когда столько проблем в деревнях, городах и вообще на планете?..
— Юбилейный год — повод подвести итог и построить планы. Куда дальше?
— Работать и издавать книжки. Каждую пятилетку у меня выходит новая книга, каталог — дарю их людям, библиотекам и городам, где выставляюсь. А еще — писать новые работы.
Хочу поддержать музеи в Рязани, в Костроме, в Переславле, в Воронеже, Русский музей, Третьяковку, подарить им свои работы. Мне это будет приятно, и я рад, что в музеях есть мои картины. Работать надо и чувствовать пульс времени — читать, смотреть, слушать. Всегда быть в авангарде и улавливать сердцебиение своего народа и всего человечества. Я ищу частицу Бога, в чем есть истина…
