Удивительно… Во время вроде бы случайных встреч и тянущихся за полночь бесед мелькнет вдруг подробность (впору приравнять ее к археологической находке), о которой и сам ты неясно размышлял, смутно догадывался, приблизительно предполагал. И вот — скромное, не претендующее на звание сенсации подтверждение. Ссылка на чужой опыт или воспоминание, семейное предание, пребывавшее под спудом, передававшееся на протяжении долгих лет из уст в уста в узком кругу, а теперь неожиданно обретшее громкость, пришедшееся кстати.
Всегда обнаруживается непосредственный или опосредованнный участник события, необходимый для восстановления целостной картины прошлого или отдельного утерянного исторического звена. Свидетель, видевший и слышавший, знающий и помнящий, и не нужно этого человека искать, прилагать усилия, чтобы он разговорился. Он сам странным и загадочным способом находит того, кто в нем нуждается (хотя слушающий может и не подозревать об этой нужде) и начинает повествовать.
Что до подозрения в безответственном бахвальстве: реальны погрешности и неточности, но в целом вряд ли изливается выдумка, бравада, досужая фантазия. Для чего — о давно минувшем, мало кого занимающем (кроме тех, кто болезненно пытается сложить кусочки канувшего в единое целое), для чего об этом — лгать? Приукрашивать или сгущать краски? Чтобы предстать в выигрышном и более выгодном свете? Привлечь внимание — к себе? Или к факту? Ну а если изложенное не касается ни рассказчика, ни его близких? Тогда — просто досуже поболтать, продемонстрировать причастность к громким катаклизмам и именам?
Ответ иной: невидимая сеть экзистенциальных переплетений, в которую все вовлечены — дабы сообща выткать летописную материю вечности и логической справедливости — не должна иметь прорех!
Ложь, как правило, преследует корыстную цель, а от словесных сотрясений какая нажива? Значимый сюжет не возникнет на пустом месте, у мифа есть основание, исток, исходная точка, а то и тщательно замаскированный и скрываемый плацдарм.
От чьей руки погибла Аллилуева?
Актер Александр Чутко (он снимался тогда в фильме Алексея Германа по роману Стругацких «Трудно быть богом» и, возможно, потому особенно остро осознавал, сколь важны реставрированные крупинки, оказывающие влияние на последующую жизнь), поведав мне о двух фрагментах недавней эпохи, обмолвился: ему о них сообщила Валентина Александровна Загорянская, известная врач-ларинголог, она умерла в 2000 году в возрасте 97 лет, а незадолго до Октябрьской революции была увезена родителями из России — в Швейцарию и Францию, ее отец социал-демократ бежал от царя. Александр Чутко прибавил: раньше этими сведениями располагали четыре человека, теперь прибавился пятый — я. Я спросил: могу ли распоряжаться услышанным и предать его огласке? Он ответил утвердительно.
Валентина Александровна участвовала как врач в Первой мировой войне, затем, в советскую эру, работала в поликлинике при Большом театре и лечила актеров театра Советской Армии, она давала Александру Чутко неформальные полезные медицинские советы: «Если нет водки, а простужен или просто необходимо согреться, надо взять капустный лист, истыкать его ножом (и прожилки, и мякоть), обернуть им горло. Греет не хуже горчичника!» Просвещала, как настраивают горло перед выступлением итальянские певцы: полощут хорошим коньяком. Который потом выплевывают. Но его смягчающие пары пропитывают гортань и связки. Действия хватает на сорок минут — одно отделение концерта или спектакля. Чутко в ответ заметил: самое трудное для него в этой процедуре — не проглотить целебный напиток.
Подруга Валентины Александровны, главврач Кремлевской больницы Александра Юлиановна Канель, знаменитая тем, что отказалась подписать фальшивое медицинское заключение о смерти Аллилуевой (об этом много писали в «перестроечные» годы), рассказала Загорянской (а та передала Чутко) свою версию событий 1932 года, иную, чем излагалась в журналистских расследованиях, которые утверждали: Канель не подпустили к трупу. Узаконенная легенда: Сталин вернулся домой после банкета и застал остывающее тело. Но Канель говорила подруге, что, увидев накрытую простыней жену вождя, настояла на освидетельствовании, потому что сразу заподозрила: это убийство!
В том, что это не суицид, она не сомневалась до конца дней, а тогда, в кремлевской квартире, не согласилась визировать заранее приготовленный документ (если можно назвать его таковым). Не понравилась настырность, с которой ей и другими присутствовавшим врачам подсовывали бумагу с уже сформулированными выводами и рекомендовали поставить подпись без соблюдения формальностей. Об аппендиците (официально распространенный впоследствии бюллетень) речи не было, значилось: погибшая застрелилась, пустив пулю в грудь. Канель сказала: необходим осмотр. Стояла на своем.
Следователь откинул простыню, она изучила след выстрела. Сказала: «При самоубийстве выстрел производится с близкого расстояния, остаются следы пороха. Ожог вокруг входного отверстия пули. Этого нет. Видим ровный ободок. Значит, стреляли метров с пяти».
Вместе с ней отказались участвовать в подтасовке двое ее коллег. Оба были вскоре расстреляны. Медицинское заключение подмахнули другие специалисты.
Александру Юлиановну не сразу освободили от занимаемой высокой должности. А в 1936-м она умерла. Своей смертью. В обоснование того, что смерть была естественной, приводят довод: Молотов (его жена Жемчужина была пациенткой Канель) прислал на похороны венок. Но Молотову и его жене ведь тоже приходилось хитрить, как и многим, а может, и больше, чем другим, то есть надлежало сделать вид, будто верят, что смерть естественная. Впрочем, в эти психологические хитросплетения лучше не вдаваться. Дочери Канель — Надежда и Юлия — в полной мере расплатились за материнскую строптивость: были арестованы, Юлия в тюрьме погибла, Надежда выжила и написала сопоставимые с «Крутым маршрутом» Евгении Гинзбург мемуары.
Вешать на фонарных столбах
Второй уникальный мозаичный сколок из коллекции Валентины Александровны Загорянской — рассказ жены знаменитого писателя Ильи Эренбурга.
В 1953 году в квартиру на Горького, где жил Эренбург (и где мы с Чутко бывали в 90-е, в этой квартире, посреди царившей там ауры, и затеплилось повествование Александры) приехал кремлевский фельдъегерь. С запечатанным сургучом пакетом. Прежде чем вручить любимому публицисту Сталина пакет, курьер попросил расписаться в особом привезенном журнале: «Вот здесь, пожалуйста, что пакет получен запечатанным и вскрыт собственноручно». Эренбург расписался. Ознакомился с документом. Пока он читал, фельдъегерь стоял отвернувшись, ждал. Когда Эренбург закончил чтение, тот попросил: «Распишитесь, что прочитали в моем присутствии, но я с документом не знакомился». Эренбург расписался. «А теперь — вложите бумагу назад в конверт». Эренбург вложил. Фельдъегерь запечатал. И опломбировал. «Распишитесь, что пакет при вас вновь запечатан». Эренбург поставил еще одну подпись в журнале. Посыльный уехал.
«Что случилось?» — спросила жена. Эренбург ответил: конверт от Сталина, вождь требует написать статью о врачах-убийцах.
Раздалась телефонная трель. Эренбург взял трубку и кивком попросил жену удалиться. Позже он коротко передал ей суть личного звонка и приказа Иосифа Виссарионовича. Сталин акцентировал: в статье должны быть строки — «таких извергов, как разоблаченные лекари, мало просто казнить, их нужно показательно вешать на фонарных столбах». «Не напишешь так — сам будешь болтаться на Лобном месте вместе с ними», — якобы пригрозил Сталин.
Правда это или вымысел? Преувеличение? Или смягченная модификация жуткой правды и грубой беспощадности?
Лексика, конечно, не парламентская, непривычная для официального обихода и речей на дипломатических приемах, нетипичная и нехарактерная для укоренившегося образа «отца народов» и уж точно не из художественных фильмов о кремлевском горце (впрочем, в «Пирах Валтасара» с Петренко в главной роли она приближена к цитируемой здесь), не поддается по прошествии десятилетий буквальному воспроизведению и структурному лингвистическому анализу. Но, надо полагать, она сродни манере общения, которую культивировал и продуцировал Коба (вспомним его откровенно криминальное предреволюционное прошлое), именно такой она бывала, когда издевался над Максимом Горьким («Эта штука посильнее «Фауста» Гете!») и чертал резолюции на донесениях разведчиков о скором начале Второй мировой войны, эта матерщина хорошо известна. Предположительно, и когда подписывал расстрельные списки, не сглаживал нецензурности, а вот, ораторствуя с трибун и обращаясь к массам публично, представал ревнителем чистоты русского, великого и могучего тургеневского дворянского языка.
Кроме того, в последние дни его меркнущего сознания мозг находился в угнетенном или перевозбужденном состоянии, в неадекватности. События вокруг Эренбурга разворачивались в феврале. В марте Сталина не стало. Новых звонков и распоряжений хозяина Кремля Эренбургу не последовало. Эренбург сжег наброски статьи. И запретил жене вспоминать о драматическом инциденте (не очень подходящая словесная дефиниция-характеристика данной кошмарной зарисовки). Но разве женщины могут утаить хотя бы маленький секрет? Даже если разглашение частично вредит репутации мужа? Которому некуда было деться от всевидящего ока и всекарающей длани тирана...
И все же позитивный итог (если отыскивать позитив в разливанном море негатива) безоглядной женской откровенности наличествует: никто бы не узнал тонкостей, аспектов, нюансов затевавшегося преступления, если бы жена Эренбурга не поделилась пережитым с Загорянской. А та — с Чутко.
