И противопоставить именам Чехова, Блока, Вересаева, Куприна, Паустовского нашим оппонентам, обосновывающим «украинскость» отделившегося региона на горстке имен диссидентов, — Стуса, Алексея Тихого и так далее, — фактически нечего. Да, в недавно освобожденной Щербиновке под Дзержинском учительствовал еще один классик украинской литературы — Степан Васильченко, в Дебальцеве родился Владимир Сосюра, известный прозаик Иван Ле редактировал первый литжурнал Донбасса «Забой», временно поселившись в Артемовске/Бахмуте, а автор ставшей народной песни «Дивлюсь я на небо та й думку гадаю» Михаил Петренко родился в Славянске. Но никто из названных литераторов не был «самостийником»: творить на удобном тебе языке в условиях двуязычия юго-западных окраин Российской империи и Советской Украины считалось естественным и нормальным.
Даешь стране угля: чем отличаются шахтеры Донбасса и Кузбасса?
Между тем получивший зашкаливающую популярность в связи с «Русской весной» плакат первых лет советской власти — «Донбасс — это сердце России» не нес в себе посыла о территориальной претензии некого отдельного российского государства к украинскому. Слыша шуточку (по определению Высоцкого) «даешь стране угля», горняки Кузбасса и Донбасса не мыслили категориями национал-квартир: страна была одной, и задача по обеспечению ее топливом — общей.
При этом донецкие шахтеры всегда говорили на русском языке, шахтерские стихи и песни были на русском, Новый год после 1991 года встречался в Донбассе по московскому времени и под бой курантов, а на вопрос, сколько стоит банка горошка на рынке, услышать можно было исключительно «два рубля», хотя в обороте были карбованцы, а потом гривны.
И это не результат донецкого сепаратизма (по отношению к независимой Украине), потому что в течение тридцати лет, с шестидесятых до перестройки, донбасские углекопы осознавали себя как мощную социальную силу, приложив руку в том числе к развалу СССР, потрясаемому с конца 1980-х шахтерскими забастовками. За эйфорией «теперь уголь будет нужным и дорогим, заживем» последовали нищета 1990-х и первые попытки насильственной украинизации. И уже в 1994 году тогдашние Донецкая и Луганская области попытались вырваться из крепких объятий Киева.
Русский? Нет! Украинский? Нет. А какой же?
Отсюда — попытки Украины каждому городу Донбасса придумать украинца-основателя. Историческая область Новороссия осваивалась Россией и «западными олигархами» — это факт. Харьков появился на карте благодаря царю Алексею Михайловичу. Донецк — благодаря английскому промышленнику Джону Юзу, вложившему в безымянный поселок посреди степи колоссальные суммы, что стало началом «инвестиционного бума».
Но вот неподалеку от Донецка мы видим город Дружковку. Онлайн-энциклопедии сообщают: в 1870 году при строительстве Курско-Харьковско-Азовской железной дороги в 6 км к северу от слободы Паршаковка была построена станция, при которой возник рабочий поселок (в состав которого в дальнейшем вошла слобода). Однако в центре Дружковки, за которую сегодня Российская армия ведет упорные бои, установлен… памятник запорожскому казаку Дружко. Откуда он взялся? Из легенды, как и его «собрат», «основатель» города Селидово казак Селид. Документальных подтверждений существования фаундатора нет, но разве нужны были в средневековой Европе доказательства, что немецкие или испанские города основал святой Георгий или отождествляемый с ним исторический персонаж? В Киеве убеждены: изначально в Донбассе говорили по-украински, а затем прошла масштабная русификация, и «национальный язык» был забыт. Поэтому доля украиноговорящих — посмотрите хотя бы на данные Всеукраинской переписи населения 2001 года — ничтожна.Отдельные ультрапатриотические донецкие деятели утверждают обратное: в регионе бытовал исключительно русский язык, а украинский сюда пришел во время советской украинизации (кампании «коренизации» УССР конца 1920-х — начала 1930-х годов). Поэтому, мол, украиноговорящие вообще есть — если бы не просчет большевиков, их бы не было в принципе. Истина, как это часто бывает, находится посредине. Откроем «Автобиографию» Аркадия Аверченко, включенную в обязательном порядке в упомянутую выше антологию. Уроженец Севастополя перед тем, как стать королем юмора и издателем легендарного «Сатирикона», работал в конторе шахты рудника города Брянка, сегодня это — ЛНР. Далее цитата из произведения:
— Однажды ехал я перед Рождеством с рудника в ближайшее село и видел ряд черных тел, лежавших без движения на всем протяжении моего пути; попадались по двое, по трое через каждые 20 шагов.
— Что это такое? — изумился я...
— А шахтеры, — улыбнулся сочувственно возница. — Горилку купувалы у селе. Для Божьего праздничку.
— Ну?
— Тай не донесли. На мисти высмоктали. Ось как!
На каком языке отвечает местный житель? Украинском или малороссийском, если использовать современный Аверченко термин.
А точнее, суржик, потому что «ось як» — так было бы на «чистом» украинском. Конечно, десятилетия преподавания на русском в школах оттеснили «мешанину» из языков на второй план. Но русский язык донецкого края сегодня — это все же «южный» вариант, подверженный украинскому влиянию на лексическом уровне.
В «плавильном котле» народов
Свою версию донбасского «этногенеза» дает опять-таки «Автобиография» Аркадия Тимофеевича, ироничная и не лишенная столичного петербургского снобизма.
— Эти шахтеры (углекопы) казались мне тоже престранным народом: будучи, большей частью, беглыми с каторги, паспортов они не имели, и отсутствие этой непременной принадлежности российского гражданина заливали с горестным видом и отчаянием в душе — целым морем водки. Народ это был, однако, по большей части крепкий, закаленный, и самые чудовищные эксперименты над своим телом обходились ему сравнительно дешево. Проламывали друг другу головы, уничтожали начисто носы и уши, а один смельчак даже взялся однажды на заманчивое пари (без сомнения, бутылка водки) съесть динамитный патрон… Все это были люди, по большей части отвергнутые всем остальным светом за бездарность и неспособность к жизни, и, таким образом, на нашем маленьком, окруженном неизмеримыми степями островке собралась самая чудовищная компания глупых, грязных и бездарных алкоголиков, отбросов и обгрызков брезгливого белого света.
Во время «промышленного бума» в богатые полезными ископаемыми земли устремились представители всех народов. Ехали туда по велению «беспощадного бога» — голода, как сказал бы Некрасов, либо в погоне за наживой. Блок, побывавший на донецкой земле, величал ее Новой Америкой в каноническом стихотворении 1913 года:
Уголь стонет, и соль забелелась,
И железная воет руда…
То над степью пустой загорелась
Мне Америки новой звезда!
И американские аллюзии здесь — не только из-за скорости, с которой в Донбассе росли копи, заводы, фабрики, возникали поселки и города. Оказавшиеся в степном «клондайке» приезжие сливались в «плавильном котле». И если бы при Союзе несколько иначе решались национальные вопросы, быть может, мы бы вели сегодня речь о народе, говорящем на донбасском русском (по аналогии с «американским английским»).
Про каторжников у Аверченко звучит несколько обидно, но не будем биться в истерике, как героиня фильма «Правила съема: метод Хитча», когда ей показали запись о прибытии в Штаты прадеда-«мясника». Тем более что при царе на каторгу массово отправляли революционеров и в принципе инакомыслящих.
Прилив «свежей крови» в Донбасс продолжался после революции и продолжился по завершении ВОВ, когда на восстановление разрушенных нацистами шахт начали отправлять родных «врагов народа», пленных немцев, румын, венгров, коллаборантов с Западной Украины и т.д. Переходили новоприбывшие, невещественно, на русский язык — плавильный котел работал в полную силу.
От «саночников» к пролетарской элите СССР
В эпоху «застоя» шахтерский край оставался крайне притягательным в плане переселения: шахтерам платили огромную зарплату (от 600 до 1300 рублей в месяц, если речь о забойщиках), быстро выдавали квартиры, обеспечивали практически даровыми путевками в Сочи и Крым, гарантировали первоклассное медицинское обслуживание, шаговую доступность школ, детских садов, кинотеатров. Наконец, горняков окружали всеобщим почетом.
Но не все пришло сразу. В первые послереволюционные десятилетия техническое оснащение шахт оставалось на уровне конца XIX века. Внедрять угольные комбайны стали только в 50-х, намного позже, чем на Западе, тогда же электровозы сменили под землей лошадей и человека как «тягловую силу». Но добыча «дедовским способом» не ушла окончательно в прошлое. Об этом свидетельствует ныне живущий классик Святослав Рыбас в повести «Зеркало для героя», экранизированной в 1987 году, где партийный чин возмущается:
— Зря вы обидели человека! Надо же, саночником поставили... Это сейчас, когда электровозы, поставить сорокалетнего мужчину возить на себе уголь!
В этом же произведении девушка-газомерщица измеряет уровень взрывоопасного газа, отслеживая цвет огня лампочки — как при царе Горохе.
Роза … прикрутила огонек до размера горошины и стала водить лампой от почвы до кровли. Вверху огонек заметно вырастал, появлялся голубой ореол. Значит, в лаве был метан.
В целом изображение подземного труда у Рыбаса мало чем отличается от аналогичного описания в романе «Жерминаль» Эмиля Золя:
Устинов (один из главных героев книги, попавший в прошлое. — И.В.) начал работу под землей и страшно уставал. От многочасового сидения на коленях в низкой щели, именуемой лавой, из которой добывали уголь, даже не сидения, а ерзанья, ходьбы на коленях, лежания на боку, ибо только так можно было грузить лопатой на конвейер и при этом не биться головой в кровлю, — от такой работы ломило кости. Шахтеры дали ему самодельные наколенники из кусков автопокрышек, но помогло мало. Он с завистью наблюдал за работой этих полуголых, потных, с чумазыми лицами людей, глотающих пыль, которая склеивает легкие, и понимал, что они не думают о тяготах.
Нечеловеческие условия труда как раз и сформировали особый «шахтерский характер», состоящий из солидарности с горняками всех стран (мой отец, если случалась авария на шахте в ЮАР или Турции, не мог есть, пока не узнавал, что подземных узников спасли. — И.В.), готовности прийти на выручку землякам, которая спасла Донецк по время блокады Донбасса со стороны Украины в 2014–2015 годах, и невероятной стойкости. Вот и главный герой книги Рыбаса, появившийся на свет в Макеевке, оказавшись в послевоенном прошлом Донетчины, «увидел родное в этих бедно одетых людях, в этих простодушных домиках, в этих руинах, обшитых строительными лесами...»
Это наша с тобой библиография
Кого же еще кроме Аверченко (и советского мастера юмористического рассказа Михаила Зощенко, писавшего, например, о Константиновке) и Рыбаса стоит почитать? Составители многократно переиздаваемой в советские времена антологии «Открытие страны огня» задали планку хрестоматийной литературы о Донбассе. Чехов — рассказы «Русский уголь» и «Печенег». Викентий Вересаев — «Подземное царство». Куприн — «В главной шахте», «В огне», «В недрах земли», «Молох» (последняя из повестей — не об угледобыче, а о металлургическом производстве, «пожирающем» рабочих). Паустовский — «Гостиница Великобритания». И это — помимо донецкой прозы Серафимовича, Сергеева-Ценского, Каронина-Петропавловского и других писателей.
Современная перезагрузка антологии — «Большое открытие страны огня» — расширила границы канона за счет переводных, а также ранее попавших в тень произведений — скажем, рассказа забытого писателя Павла Сурожского с говорящим названием «Край угля и железа» и «Дневников сорок первого года» наркома угольной промышленности Кондрата Поченкова, зафиксировавшего эвакуацию в тыл шахт Сталино (Донецка).
Но есть еще одна «антология» — к книге православного краеведа Владимира Дедова «Святые горы: от забвения к возрождению» автором сделано литературное приложение. Святогорская лавра на севере ДНР на момент написания включенной в приложение классики находилась на территории Харьковской губернии. Но тот же рассказ Бунина «На Донце» стал образцом литературы о Донбассе:
Путь к Донцу, к древнему монастырю на Святых Горах, пролегает на юго-восток, на Азовские степи.
Ранним утром Великой субботы я был уже под Славянском. Но до Святых Гор оставалось еще верст двадцать, и нужно было идти поспешно. Этот день мне хотелось провести в обители.
Предо мной серело пустынное поле. Один сторожевой курган стоял вдалеке и, казалось, зорко глядел на равнины. С утра в степи было по-весеннему холодно и ветрено; ветер просушивал колеи грязной дороги и шуршал прошлогодним бурьяном. Но за мной, на западе, картинно рисовалась на горизонте гряда меловых гор. Темнея пятнами лесов, как старинное, тусклое серебро чернью, она тонула в утреннем тумане. Ветер дул мне навстречу, холодил лицо, рукава, степь увлекала, завладевала душой, наполняла ее чувством радости, свежести…
Хотя бы пару вечеров потратьте не на просмотр телевизора, а на чтение «Поездки в полуденную Россию к берегам Тавриды в 1844 году» князя Николая Голицына, очерков Немировича-Данченко, путевого наброска Чехова «Перекати-Поле» — и вы поймете, что такое настоящий «цифровой детокс».
