В жизни нередко наталкиваешься на вопрос: «А что если?» Что бы почувствовал Евгений Рухин, узнав, что его работы, в 1974 гибнущие под бульдозерами, спустя полвека выставляются в одном из крупнейших музеев страны? Как бы художник изменил наше нынешнее представление об искусстве, не случись того злополучного пожара? Быть может, не погибни он и будь таких, как он, больше — мы бы смогли отбросить мечи и примириться с Западом?
Ведь если вдуматься, Рухин смог примирить в своём искусстве западничество и славянофильство. Он переосмыслил американский поп-арт не только через советскую действительность, но и через русскую религиозную культуру, получив на выходе не эклектичного монстра, а нечто очень смелое и самобытное. Взять хотя бы «Композицию с иконами», где западный подход и русская святость сходятся в одной точке. Неспроста зарубежные художники, оказавшись в СССР, стремились наведаться в его мастерскую в Ленинграде, чтобы соприкоснуться с «газаневской культурой». Интересно, какие мысли посещали их при виде рухинских работ? Об этом я и размышлял, глядя на многочисленные оттиски икон на порой совсем неожиданных местах — например, на деревянном ящике.
Чувствовали ли американские делегаты такое же загадочное смятение, находясь в его обители? Рухин заполнял мастерскую разными старинными вещами, собирая их отовсюду, вплоть до свалок и мусорок. Нередко по ней были разбросаны многочисленные обломки предметов, которые в будущем становились частями его картин: железные трубы, ржавые дверные петли, гвозди, деревянные доски. Именно из этого хаоса рождались вещи вроде «Композиции с ящиком», где обломок быта переставал быть мусором и становился частью живописной структуры. Некоторые картины кажутся такими анархичными, что их язык иначе как «эстетической оппозицией» назвать не поворачивается — такой уклад представал перед гостями мастерской? Ещё в начале 1960-х он написал «Стенку» — грубую, сцарапанную, с дурацкими надписями, какие можно найти в любом подъезде. Это был вызов не только соцреализму, но и самой идее «красивого» искусства.
Картины Евгения Рухина разбросаны по всему земному шару. Как же смешно: советские власти, оказывая всяческое давление на художника, украшали его работами квартиры зарубежных дипломатов, ведь им-то творчество Рухина нравилось! Они уже тогда всё понимали и видели — а у нас в почёте были бульдозеры, окраинные выставки, комиссии с комитетами и, конечно, «случайные» пожары. И словно ответ на это противоречие — картина «Да нет»: приговор системе, которая не могла решить между «одобрить» и «запретить», но не чуралась использовать его работы в своих целях. Как вышло, что каждый визитёр стремился увести в свою коллекцию работы советского «тунеядца» (официально Рухина как художника не признавали), видя в них высочайшее искусство?
Хочется верить, что происходящее сейчас — историческая справедливость. Наконец-то поняли, признали, приняли, но, как это часто бывает в нашем отечестве, слишком поздно. Искусство подобно пламени (нет, в контексте жизни Рухина эта аналогия ужасна) — искусство подобно любой стихии. С ним нельзя бороться, его нельзя игнорировать. Дождю всё равно, нравится он тебе или нет. Он будет лить вне зависимости от того, объявят ли о нём синоптики. Так и случилось с творчеством художника — ливень кончился, остались лужи, которые уже ничем не скрыть.
